Я исправлюсь пощадите

Читать онлайн Эротические рассказы — По принуждению автора Stulchik — RuLit — Страница 322

Читать онлайн «Эротические рассказы — По принуждению» автора Stulchik — RuLit — Страница 322

От перевозбуждения ее пробивала дрожь. Поникшая возвращалась к себе она и ощущала себя половой тряпкой, которой протерли до блеска сапоги и бросили в угол. Опустошенная, обманутая в ожиданиях, она все боялась себе признаться, что ее телом пользуются как унитарным бытовым прибором для удовлетворения похоти господ.

— Дрянь. — Ольва отвесила звонкую пощечину девушки и сразу почувствовала себя легче. Тоска куда-то отступила и душу заполнила только горячая похоть. — Сколько я тебя буду ждать.

— Что? Простите! — Раздалась еще одна пощечина.

— Ой! Барыня больше не буду. — Натя быстро изменилась. Потухшие было, сонные глаза наполнились влагой и испугано таращились на Ольву.

— Не буду! Что не буду? — Разошедшаяся гувернантка с явным удовольствием, широко размахнувшись, еще раз врезала девушке, которая от сильного удара даже присела.

— Барышня, миленькая, простите. Больше никогда не заставлю вас ждать. — У упавший на колени Нати задрожали губы. — Больше никогда, только простите, милая, добрая, я все поняла.

Ольва присела на кровать. Сейчас она удивлялась, как мысль о этой девушке не пришла ей раньше. Как все оказалось просто. Отхлестав ни в чем неповинного человека по щекам она испытала ни с чем не сравнимое удовольствие. Ольва почувствовала как беды ушедшего дня проходят, нервы успокаиваются. И остается только нарастающая, всепоглощающая, как огромная, как штормовая волна, страсть и эта — эта дрожащая девушка пред ней на коленях.

— Что это? — Ольва указала девушке на испачканный край халата.

— Я не хотела. Я не буду больше.

— Я спрашиваю, что это? — Раздалась еще одна пощечина и Натя закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

— Барышня простите, больше не буду.

— Ты решила проверить мое терпение. Я тебя сейчас устрою. Отвечай, дрянь!

Натя робко посмотрела на рукав и еще громче заплакала, умоляя Ольву ее простить. Разглядывая рыдающую у ее ног служанку, Ольва все возбуждалась и чувствовала, как обильно выделилась влага у нее между ног.

— Я должна тебя примерно наказать. И немедленно успокойся, терпеть не могу слез. Ну. Давай утрись. — Натя, как ни странно, быстро уняла рыдания и вопросительно посмотрела на гувернантку.

— И так я должна тебя примерно наказать. Как здесь обращаются с такими неряхами как ты?

— Барышня, я все исправлю.

— Как таких наказывают здесь? Ну, отвечай!

— Вы можете просить Мадам о наказании меня.

— Думаю двадцати плетей тебе утром хватит. Как думаешь? А вечером еще добавлю. — Натино лицо побелело от страха. Ольва с удовольствием глядела в выпученные от ужаса глаза прислуги.

— Госпожа, я умоляю вас, простите меня пожалуйста, я исправлюсь. Я буду делать все что вы захотите. Только пощадите меня. Пожалуйста.

Гувернантка медленно, как бы меняя позу, слегка раздвинула ноги и почувствовала теплый запах своей возбужденной и раскрытой плоти. Такой мокрой она еще не была. Сидящая на коленях пред ней служанка не могла не увидеть этого, но от страх не решалась дотронутся до Ольвы.

— Ни каких простите. Пожалуй для такой глупой девки даже мало. Тридцать плетей, да и то добавить надо бы.

— Господи, ну барышня, ну только скажите. Я все для вас сделаю, ну что вы желаете. Любое ваше желание. — Она с немым вопросом в глазах пытливо смотрела на Ольву, как давая понять, что ждет только ее повеления, но Ольве хотелось чтобы эта дрожащая от страха девчонка сама проявила инициативу.

— Я ложусь спать и не забудь мне утром напомнить о наказании.

— Барышня, позвольте вас раздеть.

После того, как Ольва молча ей кивнула, Настя стала осторожно, словно какую-то драгоценность, снимать тапочек с приподнятой ноги барышни. Сняв его она припала к стопе гувернантки, покрывая ее поцелуями. Видя что Ольва молчит, бедная девушка стала целовать ее ноги все выше. Когда Натя уже поднялась выше колена, Ольва неожиданно, обмотав на руку волосы служанки, оторвала ее лицо от ноги и приподняла вверх.

Источник:
Читать онлайн Эротические рассказы — По принуждению автора Stulchik — RuLit — Страница 322
Читать онлайн Эротические рассказы — По принуждению автора Stulchik — RuLit — Страница 322
http://www.rulit.me/books/eroticheskie-rasskazy-po-prinuzhdeniyu-read-233846-322.html

Я исправлюсь пощадите

Точными выстрелами матросы рассаживали фонари притонов.

Духовые оркестры шли по «бархатной» стороне улиц. С крыш горящих домов шумно оползали лавины снега и рушились на тротуары.

Ночью был митинг в Морском манеже. Над гвалтом людских голов, над скрещенными в лязге штыками, над чернью кружков бескозырок, над папахами солдат и зимними малахаями рабочих-судоремонтников взметнулась рука матроса-большевика Пожарова:

И стихло. Только в углу кто-то елозил сапожищами по полу.

– Кто там елозит? Или невтерпеж стало?

– Да он раненый, – ответили. – От боли-то… мучается!

– Раненому прощается. Открываем наше первое собрание в первый день кронштадтской свободы. Вопрос первый – о делегатах Кронштадта в Петроградский Совет рабочих, соя-датских и матросских…

– Матросских, а потом уже солдатских! – ревели из зала. – Матрос пять лет табанит, а солдат два годка. Мы, флотские, умнее!

В окна манежа пялились зарницы догоравших домов, от Ораниенбаума доносило стрекотню выстрелов – там тоже начали.

– Уже рассвет, – заволновались. – Сегодня все сделать и точку поставить… Кончай речи! Еще не со всеми расправились.

Здоровенный матрос с «Азии» взял за воротник шинели гарнизонного солдата и встряхнул его в могучей лапе:

– Вот что, серый! Ты как хошь, а Вирена я тебе не отдам.

– Вирен наш, – ликовали матросы, расходясь.

– Где Стронский? Найти Стронского…

– Бутакова – за жабры… Бутакова тоже!

Расходились. Взвинченные. С глазами, красными от недосыпа.

Шли скорым шагом, охватывая Кронштадт в кольцо.

– Двадцать кирпичей… не могу поднять!

– Ништо, – отвечали. – Он и больше клал. Вали еще…

Ранец с кирпичами взвалили на спину Стронского. Вывели изверга на Якорную площадь – к памятнику Макарова, велели:

– Стой! Как и мы стояли…

Неизвестно, спал ли в эту ночь Вирен. Но когда к его дому подошли матросы, он сам отворил им двери – уже в кителе. На панели он оглядел толпу и, покраснев от натуги, вдруг заорал:

Раздался хохот. Очевидец пишет: «Вирен весь как-то съежился и стал таким маленьким и ничтожным, что казалось – вот на глазах у всех человека переменили. Поняв, что ему не вывернуться, адмирал попросил разрешения сходить одеть шинель… Этого разрешения ему никто не дал, а предложили идти немедленно с собравшимися на Якорную площадь…»

– Я вам скажу, товарищи, – твердил Вирен по дороге, – я ничего не скрою. Скажу все, что знаю о событиях в Питере… правду!

– Иди, иди. Мы и без тебя все уже знаем…

На Якорной площади валялся, оскалив рот, полный загустевшей крови, экипажный командир Стронский, а из ранца убитого рассыпались кирпичи. Вирена поставили так, чтобы его видела площадь – та самая, на которой он сегодня хотел перебить весь гарнизон.

Вирен всегда был хорошим семьянином и сейчас просил:

– Я не простился с женою… дозвольте. По-христиански. Ему не дозволили: поздно! И сорвали с него погоны с орлами.

Вирену было сказано – со всей ответственностью:

– Ты своим диким, варварским режимом превратил наш Кронштадт в каторжную тюрьму… Разве не так?

– Так! – надрывалась толпа. – Кончайте его!

– Ты приготовил вчера пулеметы, чтобы расстреливать нас…

– Не тяните! – стонала площадь. – Бей, и дело с концом!

– Ты не думал, что сегодня умрешь. А ты умрешь… Вирен (кто бы мог ожидать?) опустился на колени:

– Братцы, сам знаю – виноват… Верьте мне – я искренен. Пожалейте меня, старика. Я исправлюсь… Пощадите меня!

На остриях штыков, испустив дикий вой, Вирен взвился высоко над людьми. Теперь его видели все – даже из самых последних рядов. Он висел на штыках. Он скреб их пальцами, которые скользили по мокрым от крови лезвиям. Голова адмирала склонилась на грудь – он умер… Но матросы со штыков его не снимали.

Так и понесли. Через город. На штыках. Мертвого.

И сбросили в овраг, куда кидали дохлых собак и кошек…

– Не умел помереть как надо. Погано жил и погано сдох…

Адмирал Бутаков принял смерть с большим достоинством.

Вышел на казнь по форме одетым, перекрестился и сказал:

– Прощайте, братцы. Я готов…

Его убили, а потом вспоминали с уважением:

– Не цеплялся за житуху свою. Помер вполне благородно…

Ночь расплаты – «варфоломеевская» ночь Кронштадта. Никто не был забыт, хоть единожды нанесший обиду. Но «мордобойцев» убивали не всех – иных арестовывали. По дороге в тюрьму один такой лейтенант (которому сам бог велел молчать) стал ругаться.

– Мерзавцы! – говорил он матросам.. – Сегодня ваш день, вы пируете в крови нашей. Но завтра придет пулеметный полк…

Этих угроз матросы не стерпели:

– Мы с тобой по-людски, думали – исправишься. Ах ты…

И его убили. Рано утром повели на расстрел одного мичмана. Молод он был, но держался молодцом. Виноватый, он и сам знал это. А когда вскинулись матросские карабины, к залпу готовые, мичман вдруг стал плакать, как ребенок.

– Расхлюпался? – сказали ему. – А раньше собакой грызся?

– Собака так собака! – ответил мичман. – Мне себя уже не переделать. И не оттого плачу. Не хочется мне сейчас умирать. Хотел бы пожить в новой России, чтобы знать, как будет.

Это был честный ответ, и потому карабины матросов разом опустились к ноге.

– Проваливай, – сказали ему. – Живи, смотри и наслаждайся!

В эту ночь немало матросов дали на Якорной площади страшную клятву: не пить, не курить, не сквернословить, блюсти себя в целомудрии. Революция должна свершаться чистыми людьми.

В эту ночь Керенский возненавидел Кронштадт, и ненависть будущего премьера отразится на судьбах Балтийского флота.

Источник:
Я исправлюсь пощадите
Точными выстрелами матросы рассаживали фонари притонов. Духовые оркестры шли по «бархатной» стороне улиц. С крыш горящих домов шумно оползали лавины снега и рушились на тротуары. Ночью был
http://rubook.org/book.php?book=76701&page=94

Я исправлюсь пощадите

1. Зимние костры 2. Пылающие сердца 3. Подари мне любовь >>>>>

замечательный романчик >>>>>

– Арсенал, арсенал! Арсенал бери, братва…

– Валяй на радиостанцию. Даешь на весь мир правду!

– Штаб крепости. Товарищи, берите штаб…

Из окон домов терпимости орали им пьяные проститутки:

– К нам, матросики, к нам. У нас цены снижены…

Точными выстрелами матросы рассаживали фонари притонов.

Духовые оркестры шли по «бархатной» стороне улиц. С крыш горящих домов шумно оползали лавины снега и рушились на тротуары.

Ночью был митинг в Морском манеже. Над гвалтом людских голов, над скрещенными в лязге штыками, над чернью кружков бескозырок, над папахами солдат и зимними малахаями рабочих-судоремонтников взметнулась рука матроса-большевика Пожарова:

И стихло. Только в углу кто-то елозил сапожищами по полу.

– Кто там елозит? Или невтерпеж стало?

– Да он раненый, – ответили. – От боли-то… мучается!

– Раненому прощается. Открываем наше первое собрание в первый день кронштадтской свободы. Вопрос первый – о делегатах Кронштадта в Петроградский Совет рабочих, солдатских и матросских…

– Матросских, а потом уже солдатских! – ревели из зала. – Матрос пять лет табанит, а солдат два годка. Мы, флотские, умнее!

В окна манежа пялились зарницы догоравших домов, от Ораниенбаума доносило стрекотню выстрелов – там тоже начали.

– Уже рассвет, – заволновались. – Сегодня все сделать и точку поставить… Кончай речи! Еще не со всеми расправились.

Здоровенный матрос с «Азии» взял за воротник шинели гарнизонного солдата и встряхнул его в могучей лапе:

– Вот что, серый! Ты как хошь, а Вирена я тебе не отдам.

– Вирен наш, – ликовали матросы, расходясь.

– Где Стронский? Найти Стронского…

– Бутакова – за жабры… Бутакова тоже!

Расходились. Взвинченные. С глазами, красными от недосыпа.

Шли скорым шагом, охватывая Кронштадт в кольцо.

– Двадцать кирпичей… не могу поднять!

– Ништо, – отвечали. – Он и больше клал. Вали еще…

Ранец с кирпичами взвалили на спину Стронского. Вывели изверга на Якорную площадь – к памятнику Макарова, велели:

– Стой! Как и мы стояли…

Неизвестно, спал ли в эту ночь Вирен. Но когда к его дому подошли матросы, он сам отворил им двери – уже в кителе. На панели он оглядел толпу и, покраснев от натуги, вдруг заорал:

Раздался хохот. Очевидец пишет:

«Вирен весь как-то съежился и стал таким маленьким и ничтожным, что казалось – вот на глазах у всех человека переменили. Поняв, что ему не вывернуться, адмирал попросил разрешения сходить одеть шинель… Этого разрешения ему никто не дал, а предложили идти немедленно с собравшимися на Якорную площадь…»

– Я вам скажу, товарищи, – твердил Вирен по дороге, – я ничего не скрою. Скажу все, что знаю о событиях в Питере… правду!

– Иди, иди. Мы и без тебя все уже знаем…

На Якорной площади валялся, оскалив рот, полный загустевшей крови, экипажный командир Стронский, а из ранца убитого рассыпались кирпичи. Вирена поставили так, чтобы его видела площадь – та самая, на которой он сегодня хотел перебить весь гарнизон.

Вирен всегда был хорошим семьянином и сейчас просил:

– Я не простился с женою… дозвольте. По-христиански.

Ему не дозволили: поздно! И сорвали с него погоны с орлами.

Вирену было сказано – со всей ответственностью:

– Ты своим диким, варварским режимом превратил наш Кронштадт в каторжную тюрьму… Разве не так?

– Так! – надрывалась толпа. – Кончайте его!

– Ты приготовил вчера пулеметы, чтобы расстреливать нас…

– Не тяните! – стонала площадь. – Бей, и дело с концом!

– Ты не думал, что сегодня умрешь. А ты умрешь…

Вирен (кто бы мог ожидать?) опустился на колени:

– Братцы, сам знаю – виноват… Верьте мне – я искренен. Пожалейте меня, старика. Я исправлюсь… Пощадите меня!

На остриях штыков, испустив дикий вой, Вирен взвился высоко над людьми. Теперь его видели все – даже из самых последних рядов. Он висел на штыках. Он скреб их пальцами, которые скользили по мокрым от крови лезвиям. Голова адмирала склонилась на грудь – он умер… Но матросы со штыков его не снимали.

Так и понесли. Через город. На штыках. Мертвого.

И сбросили в овраг, куда кидали дохлых собак и кошек…

– Не умел помереть как надо. Погано жил и погано сдох…

Адмирал Бутаков принял смерть с большим достоинством.

Вышел на казнь по форме одетым, перекрестился и сказал:

Источник:
Я исправлюсь пощадите
1. Зимние костры 2. Пылающие сердца 3. Подари мне любовь >>>>> замечательный романчик >>>>> – Арсенал, арсенал! Арсенал бери, братва… – Валяй на радиостанцию. Даешь на весь мир правду!
http://book-online.com.ua/read.php?book=4006&page=118

Я исправлюсь пощадите

– Я скажу… она… они в спальне…

– Веди! При первой же попытке предательства – попросту снесу с плеч твою безволосую тыкву. Все понял?

– Так точно, милорд!

Мелкорослый служака исправно повел меня долгими переходами, минуя стражу и людные места. Спустя полчаса мы были на месте, но у входа в спальню почему-то толпилась куча народа.

– Слушай, а служебный вход есть?

– Да, милорд, как прикажете…

Мы еще поплутали, и он таки вывел меня к маленькой дверце в узком, замаскированном коридорчике. Лысый жалобно поглядел на Меч Без Имени, готовясь к смерти.

– Да, лорд Скиминок! – понял он, радостно расстегивая пряжку.

– И какой-нибудь платок в рот засунь в качестве кляпа.

– Нет платка, можно носок?

– Можно. – Я связал ему руки его же поясом и усадил в уголке. Убить не позволяло воспитание, а так у парня не будет проблем с наказанием за предательство. Пусть подождет здесь. Я прислушался к тому, что происходит за дверью, мягко нажал на нее плечом и оказался позади балдахина. Ну, знаете, у них были в моде эдакие подобия туристической палатки над кроватью. Плотная парчовая ткань давала великолепную слышимость и нулевую видимость объекта. Покрутившись, я нашел в ней маленькую дырочку… О небо! Дьявол и преисподняя! Бог и все его архангелы! Белая гвардия и компартия Уругвая! Что там творилось…

Спиной ко мне стоял совершенно голый Зингельгофер, обращаясь с торжественной речью к целой толпе свидетелей, окруживших кровать и пускающих слюни от предстоящего зрелища. Перед негодяем лежала привязанная за руки и ноги Вероника. Юная ведьма была в длинной ночной рубашке из красной ткани, рот завязан черной лентой, а глаза сверкали бешенством! Любитель монологов упоенно кланялся присутствующим:

– Дорогие гости! Вы все собрались здесь, дабы лично и непредвзято засвидетельствовать сам факт моего бракосочетания с этой замечательной девушкой. Согласно древним традициям Темной Стороны и специфических требований колдовской этики, наши тела должны слиться в любовном экстазе под пристальным наблюдением не менее тридцати свидетелей. После того как это произойдет, желающие могут честно занять мое место и самостоятельно удостовериться в том, что подо мной был не фантом, не кукла, не иллюзия, а настоящая, живая невеста. Первым буду я! А став, таким образом, законным мужем, я автоматически получу право распоряжаться ее душой и телом по собственному усмотрению и поименно назову тех, кто проверит подлинность моей жены.

Присутствующие, удовлетворенно хрюкнули. Вот погань! Я почувствовал приступ нечеловеческой ярости и мягко поднял меч…

– Зато потом все мы, включая и молодую супругу, дружно пойдем в трапезную залу причаститься горячим бульоном из тринадцатого ландграфа. Итак, начнем…

Двое свидетелей рванули в разные стороны рубашку Вероники, а третий снял ленту с ее губ. Зингельгофер демонически захохотал и попытался склониться над теряющей сознание девчонкой, но… Меч Без Имени беззвучно взрезал заднюю стенку балдахина и скользнул отточенным лезвием между жениховских волосатых ног. Якобс замер в тихом ужасе.

– Свирепый ландграф, – хором выдохнули присутствующие, не трогаясь с места. Каждый прекрасно понимал, что случится, если я хоть чуть-чуть шевельну мечом. Скороспелый жених боялся дышать.

– Эй, вы! А ну, быстро развязать ее. – Те же парни, что рвали одежду Вероники, безропотно перерезали веревки, стягивающие запястья и голени юной ведьмы. Она как кошка вскочила на четвереньки и… заплакала. До этого момента я ни разу не видел ее слез.

– Пощади-и-те… – робко заскулил Зингельгофер.

– Ты боялся, что я поджарю тебе яйца? – едва сдерживаясь, прошипел я. – Вижу, что в ваших краях милосердие не в чести. Не хотите по-хорошему – будет как всегда. Я же тебе их поотрубаю на фиг!

– О нет! Пощадите меня! Вы добрый, вы хороший, вы благородный, лорд Скиминок! Я поступил с вами некрасиво, но нас так воспитывали. Войдите в мое положение…

– Что ты хотел сделать с Вероникой, подонок?! Пропустить через нее своих друзей?

– Но… у нас же такие традиции!

– Милорд! – хрипло попросила черноволосая подружка, заворачиваясь в покрывало. – Ради меня… Убейте его, пожалуйста!

– Нет! Не надо. Я больше не буду… Я был не прав… Я исправлюсь! Я все для вас сделаю…

Мне было противно. Вот-вот стошнит от общей мерзости происходящего.

– А теперь скажи мне правду – ты ее любишь?

– Ну… Я не виноват… Мне приказали! Она бы убила меня… Это ее план. Мне велели заманить девчонку, через нее выйти на вас… а потом… Я ничего не имею против Вероники лично, но… Все же понимают – она путешествовала с вами, значит, ей нет прощения! Ее все равно убьют… Я… я даже мог бы ее спасти, женившись! Ну, на какое-то время… Но я бы сделал ее счастливой… Она умерла бы без боли!

Меч Без Имени дрогнул в моей руке, Якобс кротко взвизгнул – по внутренней стороне его бедра побежала струйка крови. Хватит. По мне, так он уже достаточно наказан. Как отпетый негодяй, он сумеет пережить свой позор, но в глазах своего же окружения навсегда потеряет лицо.

– А ну, вон! Все вон отсюда!

Присутствующая братва не стала строить из себя крутых, а, многозначительно переглядываясь, удалилась. По моему приказу Зингельгофер припер дверь кроватью и склонился перед нами в ожидании приговора.

– Где мисс Горгулия Таймс?

– Ей удалось сбежать. Я не посылал за ней погоню, честное слово!

– Кто та милая старушка, что приказала тебе обмануть Веронику и заманить меня?

– Ее имя не рекомендуют произносить вслух… – опять заныл он, но я был непреклонен!

– Она… Это мать Ризенкампфа!

– Что?! Значит, у Раюмсдаля есть бабушка… Боже мой, так сколько же лет старой перечнице? – поразился я.

– О мадам Гнойленберг Ризенкампф нельзя так говорить! Она всегда прекрасна, молода и желанна, – горячо вступился голый жених, но осекся под недобрым взглядом Вероники.

Мне нужно было действовать побыстрее. Обдумаем все потом, не торопясь и без суеты. Я поманил к себе юную ведьму.

– Пора уходить. Ты сможешь найти дорогу к замку Бесса?

– Да. У меня метла на крыше.

– Вы что. Вы его не убьете? – округлила глаза длинноносая практикантка. Казалось, еще секунда – и она собственными руками задушит меня за предательство. Положение спас придурок Зингельгофер. Перепугавшись, он рухнул к нам в ноги и, страстно целуя мои грязные кроссовки и захлебываясь слезами, запричитал:

– Простите меня, милорд! Я исправлюсь… я больше не буду…

Вероника шумно втянула ноздрями воздух и решительно взяла меня под руку. Она все поняла. Такой кровью – грех пачкать Меч Без Имени. За дверями спальни зазвенело оружие. Вот уж теперь точно пора сматываться.

– Милорд, вы твердо решили его пощадить?

– Да, но, наверно, его надо хотя бы связать, а то он обязательно пустит погоню по нашему следу.

– Я ничего не скажу! – счастливо подпрыгнул зубастый Якобс. – Бегите, я вас прикрою! Я буду сражаться, как лев. Я докажу… оправдаю… искуплю, так сказать!

– Угу, – мрачно буркнула Вероника и, неожиданно развернувшись, так влепила коленом между ног недавнего супруга, что даже я зажмурился. Готов поклясться, что раздался треск скорлупы! Зингельгофер, обняв руками причинное место, выпучил зенки и рухнул на пол.

– Идемте, лорд Скиминок. Я объявляю ему развод, а ни на ком другом он никогда не женится.

– Потому что теперь он уже не мужчина!

Источник:
Я исправлюсь пощадите
Читать книгу онлайн "Меч Без Имени (трилогия)" — Белянин Андрей Олегович — бесплатно, без регистрации.
http://www.litmir.me/br/?b=195134&p=98

Я исправлюсь пощадите

– Арсенал, арсенал! Арсенал бери, братва…

– Валяй на радиостанцию. Даешь на весь мир правду!

– Штаб крепости. Товарищи, берите штаб…

Из окон домов терпимости орали им пьяные проститутки:

– К нам, матросики, к нам. У нас цены снижены…

Точными выстрелами матросы рассаживали фонари притонов.

Духовые оркестры шли по «бархатной» стороне улиц. С крыш горящих домов шумно оползали лавины снега и рушились на тротуары.

Ночью был митинг в Морском манеже. Над гвалтом людских голов, над скрещенными в лязге штыками, над чернью кружков бескозырок, над папахами солдат и зимними малахаями рабочих-судоремонтников взметнулась рука матроса-большевика Пожарова:

И стихло. Только в углу кто-то елозил сапожищами по полу.

– Кто там елозит? Или невтерпеж стало?

– Да он раненый, – ответили. – От боли-то… мучается!

– Раненому прощается. Открываем наше первое собрание в первый день кронштадтской свободы. Вопрос первый – о делегатах Кронштадта в Петроградский Совет рабочих, солдатских и матросских…

– Матросских, а потом уже солдатских! – ревели из зала. – Матрос пять лет табанит, а солдат два годка. Мы, флотские, умнее!

В окна манежа пялились зарницы догоравших домов, от Ораниенбаума доносило стрекотню выстрелов – там тоже начали.

– Уже рассвет, – заволновались. – Сегодня все сделать и точку поставить… Кончай речи! Еще не со всеми расправились.

Здоровенный матрос с «Азии» взял за воротник шинели гарнизонного солдата и встряхнул его в могучей лапе:

– Вот что, серый! Ты как хошь, а Вирена я тебе не отдам.

– Вирен наш, – ликовали матросы, расходясь.

– Где Стронский? Найти Стронского…

– Бутакова – за жабры… Бутакова тоже!

Расходились. Взвинченные. С глазами, красными от недосыпа.

Шли скорым шагом, охватывая Кронштадт в кольцо.

– Двадцать кирпичей… не могу поднять!

– Ништо, – отвечали. – Он и больше клал. Вали еще…

Ранец с кирпичами взвалили на спину Стронского. Вывели изверга на Якорную площадь – к памятнику Макарова, велели:

– Стой! Как и мы стояли…

Неизвестно, спал ли в эту ночь Вирен. Но когда к его дому подошли матросы, он сам отворил им двери – уже в кителе. На панели он оглядел толпу и, покраснев от натуги, вдруг заорал:

Раздался хохот. Очевидец пишет:

«Вирен весь как-то съежился и стал таким маленьким и ничтожным, что казалось – вот на глазах у всех человека переменили. Поняв, что ему не вывернуться, адмирал попросил разрешения сходить одеть шинель… Этого разрешения ему никто не дал, а предложили идти немедленно с собравшимися на Якорную площадь…»

– Я вам скажу, товарищи, – твердил Вирен по дороге, – я ничего не скрою. Скажу все, что знаю о событиях в Питере… правду!

– Иди, иди. Мы и без тебя все уже знаем…

На Якорной площади валялся, оскалив рот, полный загустевшей крови, экипажный командир Стронский, а из ранца убитого рассыпались кирпичи. Вирена поставили так, чтобы его видела площадь – та самая, на которой он сегодня хотел перебить весь гарнизон.

Вирен всегда был хорошим семьянином и сейчас просил:

– Я не простился с женою… дозвольте. По-христиански.

Ему не дозволили: поздно! И сорвали с него погоны с орлами.

Вирену было сказано – со всей ответственностью:

– Ты своим диким, варварским режимом превратил наш Кронштадт в каторжную тюрьму… Разве не так?

– Так! – надрывалась толпа. – Кончайте его!

– Ты приготовил вчера пулеметы, чтобы расстреливать нас…

– Не тяните! – стонала площадь. – Бей, и дело с концом!

– Ты не думал, что сегодня умрешь. А ты умрешь…

Вирен (кто бы мог ожидать?) опустился на колени:

– Братцы, сам знаю – виноват… Верьте мне – я искренен. Пожалейте меня, старика. Я исправлюсь… Пощадите меня!

На остриях штыков, испустив дикий вой, Вирен взвился высоко над людьми. Теперь его видели все – даже из самых последних рядов. Он висел на штыках. Он скреб их пальцами, которые скользили по мокрым от крови лезвиям. Голова адмирала склонилась на грудь – он умер… Но матросы со штыков его не снимали.

Так и понесли. Через город. На штыках. Мертвого.

И сбросили в овраг, куда кидали дохлых собак и кошек…

– Не умел помереть как надо. Погано жил и погано сдох…

Адмирал Бутаков принял смерть с большим достоинством.

Вышел на казнь по форме одетым, перекрестился и сказал:

Источник:
Я исправлюсь пощадите
Читать книгу онлайн
http://www.xn—-7sbb3aiknde1bb0dyd.com.ua/reedbook?id_book=4006&page_book=118

Я исправлюсь пощадите

– Двадцать кирпичей. не могу поднять!

– Ништо, – отвечали. – Он и больше клал. Вали еще.

Ранец с кирпичами взвалили на спину Стронского. Вывели изверга на Якорную площадь – к памятнику Макарова, велели:

– Стой! Как и мы стояли.

Неизвестно, спал ли в эту ночь Вирен. Но когда к его дому подошли матросы, он сам отворил им двери – уже в кителе. На панели он оглядел толпу и, покраснев от натуги, вдруг заорал:

Раздался хохот. Очевидец пишет:

«Вирен весь как-то съежился и стал таким маленьким и ничтожным, что казалось – вот на глазах у всех человека переменили. Поняв, что ему не вывернуться, адмирал попросил разрешения сходить одеть шинель. Этого разрешения ему никто не дал, а предложили идти немедленно с собравшимися на Якорную площадь. »

– Я вам скажу, товарищи, – твердил Вирен по дороге, – я ничего не скрою. Скажу все, что знаю о событиях в Питере. правду!

– Иди, иди. Мы и без тебя все уже знаем.

На Якорной площади валялся, оскалив рот, полный загустевшей крови, экипажный командир Стронский, а из ранца убитого рассыпались кирпичи. Вирена поставили так, чтобы его видела площадь – та самая, на которой он сегодня хотел перебить весь гарнизон.

Вирен всегда был хорошим семьянином и сейчас просил:

– Я не простился с женою. дозвольте. По-христиански.

Ему не дозволили: поздно! И сорвали с него погоны с орлами.

Вирену было сказано – со всей ответственностью:

– Ты своим диким, варварским режимом превратил наш Кронштадт в каторжную тюрьму. Разве не так?

– Так! – надрывалась толпа. – Кончайте его!

– Ты приготовил вчера пулеметы, чтобы расстреливать нас.

– Не тяните! – стонала площадь. – Бей, и дело с концом!

– Ты не думал, что сегодня умрешь. А ты умрешь.

Вирен (кто бы мог ожидать?) опустился на колени:

– Братцы, сам знаю – виноват. Верьте мне – я искренен. Пожалейте меня, старика. Я исправлюсь. Пощадите меня!

На остриях штыков, испустив дикий вой, Вирен взвился высоко над людьми. Теперь его видели все – даже из самых последних рядов. Он висел на штыках. Он скреб их пальцами, которые скользили по мокрым от крови лезвиям. Голова адмирала склонилась на грудь – он умер. Но матросы со штыков его не снимали.

Так и понесли. Через город. На штыках. Мертвого.

И сбросили в овраг, куда кидали дохлых собак и кошек.

– Не умел помереть как надо. Погано жил и погано сдох.

Адмирал Бутаков принял смерть с большим достоинством.

Вышел на казнь по форме одетым, перекрестился и сказал:

– Прощайте, братцы. Я готов.

Его убили, а потом вспоминали с уважением:

– Не цеплялся за житуху свою. Помер вполне благородно.

Ночь расплаты – «варфоломеевская» ночь Кронштадта. Никто не был забыт, хоть единожды нанесший обиду. Но «мордобойцев» убивали не всех – иных арестовывали. По дороге в тюрьму один такой лейтенант (которому сам бог велел молчать) стал ругаться.

– Мерзавцы! – говорил он матросам.. – Сегодня ваш день, вы пируете в крови нашей. Но завтра придет пулеметный полк.

Этих угроз матросы не стерпели:

– Мы с тобой по-людски, думали – исправишься. Ах ты.

И его убили. Рано утром повели на расстрел одного мичмана. Молод он был, но держался молодцом. Виноватый, он и сам знал это. А когда вскинулись матросские карабины, к залпу готовые, мичман вдруг стал плакать, как ребенок.

– Расхлюпался? – сказали ему. – А раньше собакой грызся?

– Собака так собака! – ответил мичман. – Мне себя уже не переделать. И не оттого плачу. Не хочется мне сейчас умирать. Хотел бы пожить в новой России, чтобы знать, как будет.

Это был честный ответ, и потому карабины матросов разом опустились к ноге.

– Проваливай, – сказали ему. – Живи, смотри и наслаждайся!

Источник:
Я исправлюсь пощадите
Автор: Пикуль Валентин, * * * — Моонзунд, Издание: 1970 г.
http://www.e-reading.by/chapter.php/44755/152/Pikul%27_-_Moonzund.html

COMMENTS