Что делаете вы с вашим кузеном

О жизни и смерти на


Картина: 1974 Попков Виктор Ефимович (Россия, 1932-1974) «Пушкин и Керн»: ссылка на источник в Интернете

Родзянко назвал Керн холодной к его «дружеским» советам. Но как-то не очень вяжется слово «дружба» к столь пикантным подробностям семейной жизни Керн, в которые был посвящен сосед Родзянко, и легкости, даже фривольности отношений, судя по стишку, в котором Родзянкоостается в дураках, когда мирятся супруги…
Что это? Не слишком ли откровенно… или глупо (с ее стороны)? Ну, для Родзянко, как мужчины, пусть он и остается в дураках, это нормально, поскольку он как бы уже чем-то похвастался перед Пушкиным…

От нее уже тогда исходил изысканный аромат скандала.

Как видите, письмо весьманелицеприятное… Не удержусь, чтобы не съязвить: Пушкин, на месте Тургенева, возможно тоже не писал бы стихов мадам Виардо… Как известно, она не была красавицей… Ох уж эти поэты! И писатели!
Хочется вспомнить Анну Керн, которая в воспоминаниях цитирует «фразу Фигаро: Ах, как они глупы, эти умные люди»… И мелки…
Кстати, Тургенев ошибается, когда пишет, что Пушкин «написал в честь ее много стихотворений»… Всего одно, но какое, да несколько строк в альбом…

Силуэт Анны Керн (предположительно), здесь ей 25 лет.


Предполагаемый портрет Анны Керн (возраст 40 лет).
Художник А.Арефьев-Богаев. 1840 г.

Источник:
О жизни и смерти на
Картина: 1974 Попков Виктор Ефимович (Россия, 1932-1974) «Пушкин и Керн»: ссылка на источник в Интернете Родзянко назвал Керн холодной к его «дружеским» советам. Но как-то не очень вяжется
http://www.chitalnya.ru/contest/106/52802/

Пушкин и Анна Керн

Знаете, читала стихи Пушкина «Без цензуры»(был такой сборник) и была крайне удивлена, как можно в один день написать «Я помню чудное мгновенье. «, назвать женщину «гением чистой красоты», а в другой называть эту же женщину су..й, шл. й и.т.п. Вобщем, интересные у них были отношения! 🙂

4 июня 2011, 23:21

Сборник Пушкина «Без цензуры» вызывает подозрения в подлинности. Хотя, как знать.

4 июня 2011, 23:30

Слышала об этом. Но, знаете, несмотря на все маты(а Пушкин любил крепкое словцо, что встречается и в канонических, если так можно выразиться, изданиях, в виде многоточий) стихи очень талантливые, меткие. В любом случае, Пушкина обожаю, и не дам читать подобный сборник своим детям. Для начала нужно прочитать Пушкина целиком, оценить весь размах его таланта, чтоб потом к этим вещам относиться с юмором и снисхождением. Та же история с Есениным.

4 июня 2011, 23:44

Я согласна с Вами. Я планирую 6 июня сделать сюрприз читателям данного сайта, связанного с Пушкиным. Надеюсь, понравится.

4 июня 2011, 23:46

Символично. Ждём с нетерпением! 🙂

4 июня 2011, 23:50

Вы уже сделали сюрприз своим постом, спасибо.=)))
Так интересно было узнать о Керн, о ее последнем муже, троюродном брате моложе ее на 20 лет. Очень любопытные факты, но ведь выходит она его действительно любила, раз выйдя за него согласилась потерять пенсию за первого старого мужа.

4 июня 2011, 23:53

Видимо Керн поняла, что не в деньгах счастье.
А вообще, я, по-моему, сильно загружаю свои посты текстом. Новый пост о Пушкине 6 июня будет совсем иным. Хочу уйти от стандартов.

4 июня 2011, 23:58

Да нет, легко читается. Текст разбавлен фото, поэтому он не кажется перегруженным, а наоборот очень информативным и интересным! У меня куча энциклопедий литературных для детей покупалась, но подобной информации нигде не встречалось. Сейчас сохраню, вдруг пригодится.)

5 июня 2011, 00:05

Моя идея о Пушкине заключается в том, что я решила не цитировать его биографию т.к. мы ее знаем со школьной скамьи. Я знаю художницу, которая биографию Пушкина прорисовала! Это очень интересно, кстати! Вот это и будет мой сюрприз!

Источник:
Пушкин и Анна Керн
Знаете, читала стихи Пушкина «Без цензуры»(был такой сборник) и была крайне удивлена, как можно в один день написать «Я помню чудное мгновенье. «, назвать женщину «гением чистой красоты», а в
http://www.spletnik.ru/blogs/pro_zvezd/31550_pushkin_i_anna_kern

Романтическая переписка Пушкина

П ереписка Александра Пушкина с дамами — лишь небольшая часть его эпистолярного наследия. Над письмами поэт трудился не менее тщательно, чем над художественными произведениями. Вспоминаем послания Пушкина к женщинам и их ответы.

Анне Керн Александр Пушкин посвятил хрестоматийные строки «Я помню чудное мгновенье…». Поэт написал их летом 1825 года во время домашней ссылки в селе Михайловском. Тогда он часто посещал соседнее имение Тригорское — семейства Осиповых-Вульф, — где гостила и Анна Керн, супруга генерала Ермолая Керна. В Тригорском Пушкин впервые читал «Цыган».

Однако дальше «упоения» поэзией чувства Анны Керн к поэту не простирались. Тот же не скрывал своей привязанности, и, когда Керн нужно было уезжать вместе с мужем в Ригу, попросил разрешения писать ей. От их переписки осталось с десяток писем Пушкина и ни одного — Керн. Самые ранние послания содержат в основном полуироничные, полуоткровенные признания Пушкина: «Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных… Прощайте, божественная; я бешусь и я у ваших ног». И чем дальше, тем все более шутливым становится тон.

Ветреный характер Керн не был секретом для Пушкина. В переписке с друзьями поэт называл ее «вавилонской блудницей». Тетке Анны Керн, Прасковье Осиповой, Пушкин писал, что собирается «решительно порвать с ней всякие отношения». Это поэту удалось не сразу, хотя переписка постепенно и сошла на нет. В 1827 году, когда срок Михайловской ссылки закончился, Пушкин встретился с Анной Керн уже в Петербурге. Роман возобновился и даже вышел за рамки эпистолярного: о его подробностях поэт рассказал в письмах другу Сергею Соболевскому.

Анна Вульф — одна из безответно влюбленных в Пушкина поклонниц. Она написала Пушкину не много писем, но все они были объемны и полны откровенного, сильного чувства. Впрочем, поэта, увлекшегося Анной Керн, они совершенно не трогали. Более того, Пушкин позволял себе грубости. В ответных письмах он исполнял роль ироничного ментора и даже гида по стилю: «Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо». Тут же он беспощадно откровенничал по поводу своих чувств к Керн: «Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь — камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе». Александр Пушкин посвятил Анне Вульф единственное стихотворение — «Я был свидетелем златой твоей весны…».

Прасковья Осипова, ее мать, хотя и несколько иначе, но тоже была неравнодушна к поэту. Она старалась держать дочь подальше от Тригорского. Анна Вульф писала Пушкину: «Вчера у меня была очень бурная сцена с моей матерью из-за моего отъезда. Она сказала перед всеми моими родными, что решительно оставляет меня здесь [в Риге], что я должна остаться, и она никак не может меня взять с собою. Если бы вы знали, как я опечалена! Я право думаю, как и А. К. [Анна Керн], что она одна хочет одержать над вами победу и что она из ревности оставляет меня здесь».

Анна Вульф откровенна не только в своих признаниях, но и упреках: «Ах, Пушкин, не достойны вы любви. Я боюсь, что вы не любите меня, как должны были бы любить; вы разрываете и раните сердце, цены которому не знаете…» Девушка так и не вышла замуж и до конца дней прожила в Тригорском.

В жизни Пушкина было немало женщин, с которыми он крепко дружил. Одна из них — Елизавета Хитрово. Литературовед Леонид Гроссман считает, что со стороны последней было еще и чувство «беспредельного поклонения». Пушкин ценил Елизавету Хитрово как женщину широко образованную, умную и беззаветно преданную. Впрочем, это совмещалось у него с ироничным отношением к ее отчасти назойливой заботе. В 1826 году, после долгого пребывания в Европе, Хитрово обосновалась в Петербурге и устроила у себя салон, в котором собиралась столичная интеллектуальная элита.

Перед женитьбой Пушкина на Наталье Гончаровой Елизавета Хитрово предупреждала поэта: «Прозаическая сторона брака — вот чего я боюсь для вас! Я всегда думала, что гений поддерживает себя полной независимостью и развивается только в беспрерывных бедствиях, я думала, что совершенное, положительное и от постоянства несколько однообразное счастье убивает деятельность, располагает к ожирению и делает скорее добрым малым, чем великим поэтом. »

В донжуанском списке Пушкина присутствует некая NN, так называемая «утаенная любовь» поэта. По поводу ее личности у исследователей до сих пор нет единого мнения. Одна из возможных кандидатур — Каролина Собаньская, светская красавица и по совместительству агент III отделения. Александр Пушкин познакомился с ней в Киеве в 1821 году, во время Южной ссылки. Тогда поэт не упустил случая приударить за Каролиной Собаньской, но вскоре переключился на Амалию Ризнич.

Второй этап сложных отношений с Собаньской пришелся на конец 1820-х, когда дама поселилась в Петербурге. В то время Пушкин уже успел сделать предложение Гончаровой, на которое она ответила отказом. В январе 1830 года поэт записал в альбоме Собаньской «Что в имени тебе моем. » А в феврале он собирался отправить ей письмо. Его черновик — единственный след их гипотетической переписки.

Многие исследователи считают, что вторую, удачную, попытку посвататься к Гончаровой Пушкин сделал после того, как Собаньская ему окончательно отказала. На фоне этой безнадежной любви брак с Натальей Гончаровой стал для Пушкина чуть не компромиссом. Он писал своему приятелю Николаю Кривцову: «…я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты». Литературовед Татьяна Цявловская в своих исследованиях упоминала, что Пушкин на мальчишнике, по рассказам очевидцев, был печален и рыдал, слушая цыганские романсы.

Источник:
Романтическая переписка Пушкина
Переписка Александра Пушкина: с Гончаровой, Керн, Вульф, Собаньской, Хитрово. Переписка Александра Пушкина с дамами — лишь небольшая часть его эпистолярного наследия. Над письмами поэт трудился не менее тщательно, чем над художественными произведениями. Сохранилось много писем поэта к жене. Тон их перешел из осторожно-учтивого — в период сватовства, — в семейно-интимный.
http://www.culture.ru/materials/177835/romanticheskaya-perepiska-pushkina

Что делаете вы с вашим кузеном

  • Вдохновлялки (62)
  • гляделки (35)
  • Копилка (34)
  • пережитки (21)
  • Жевалки (15)
  • посиделки (10)
  • Бродилки (10)
  • Барахолка (7)
  • Самоделки (6)
  • Классики (6)
  • узелки иголки (4)
  • безделушки (3)
  • заморочки (2)
  • вопреки (1)
  • шумелки и кричалки (0)
  • закоулки (0)
  • кавычки (0)
  • завидки (0)
  • светлячки (0)
  • неполадки (0)
  • переделки (0)
  • Заготовки (0)
  • Хотелки (2)

А. П. КЕРН.
25 июля 1825 г. Михайловское.

Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы — легкомыслие или кокетство позволить мне это. Переписка ни к чему не ведет, я знаю; но у меня нет сил противиться желанию получить хоть словечко, написанное вашей хорошенькой ручкой.
Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши,— это стараться не думать больше о вас. Если бы в душе вашей была хоть капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого,— но ветреность всегда жестока, и все вы, кружа головы направо и налево, радуетесь, видя, что есть душа, страждущая в вашу честь и славу.

Прощайте, божественная; я бешусь и я у ваших ног. Тысячу нежностей Ермолаю Федоровичу и поклон г-ну Вульфу.

25 июля.
Снова берусь за перо, ибо умираю с тоски и могу думать только о вас. Надеюсь, вы прочтете это письмо тайком — спрячете ли вы его у себя на груди? ответите ли мне длинным посланием? пишите мне обо всем, что придет вам в голову,— заклинаю вас. Если вы опасаетесь моей нескромности, если не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем — сердце мое сумеет вас угадать. Если выражения ваши будут столь же нежны, как ваши взгляды, увы! — я постараюсь поверить им или же обмануть себя, что одно и то же.— Знаете ли вы, что, перечтя эти строки, я стыжусь их сентиментального тона — что скажет Анна Николаевна? (. )

Знаете что? пишите мне и так и этак — это очень мило.

А. П. КЕРН.
13 и 14 августа 1825 г. Из Михайловского в Ригу.

Перечитывая снова ваше письмо, я нахожу в нем ужасное если, которого сначала не приметил: если моя кузина останется, то осенью я приеду и т. д. Ради бога, пусть она останется! Постарайтесь развлечь ее, ведь ничего нет легче; прикажите какому-нибудь офицеру вашего гарнизона влюбиться в нее, а когда настанет время ехать, досадите ей, отбив у нее воздыхателя; опять-таки, ничего нет легче. Только не показывайте ей этого; а то из упрямства она способна сделать как раз противоположное тому, что надо. Что делаете вы с вашим кузеном? напишите мне об этом, только вполне откровенно. Отошлите-ка его поскорее в его университет; не знаю почему, но я недолюбливаю этих студентов так же, как и г-н Керн.— Достойнейший человек этот г-н Керн, почтенный, разумный и т. д.; один только у него недостаток — то, что он ваш муж. Как можно быть вашим мужем? Этого я так же не могу себе вообразить, как не могу вообразить рая.

Все это было написано вчера. Сегодня почтовый день, и, не знаю почему, я вбил себе в голову, что получу от вас письмо. Этого не случилось, и я в самом собачьем настроении, хоть и совсем несправедливо: я должен быть благодарным за прошлый раз, знаю; но что поделаешь? умоляю вас, божественная, снизойдите к моей слабости, пишите мне, любите меня, и тогда я постараюсь быть любезным. Прощайте (. )

А. П. КЕРН.
21 (?) августа 1825 г. Из Михайловского в Ригу.

Вы способны привести меня в отчаяние; я только что собрался написать вам несколько глупостей, которые насмешили бы вас до смерти, как вдруг пришло ваше письмо, опечалившее меня в самом разгаре моего вдохновения. Постарайтесь отделаться от этих спазм, которые делают вас очень интересной, но ни к чёрту не годятся, уверяю вас. Зачем вы принуждаете меня бранить вас? Если у вас рука была на перевязи, не следовало мне писать. Экая сумасбродка!

Прощайте! Сейчас ночь, и ваш образ встает передо мной, такой печальный и сладострастный; мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уст.

Прощайте — мне чудится, что я у ваших ног, сжимаю их, ощущаю ваши колени,— я отдал бы всю свою жизнь за миг действительности. Прощайте, и верьте моему бреду; он смешон, но искренен.

А. П. КЕРН
28 августа 1825 г. Из Михайловского в Ригу.

Прилагаю письмо для вашей тетушки; вы можете его оставить у себя, если случится, что они уже уехали из Риги. Скажите, можно ли быть столь ветреной? Каким образом письмо, адресованное вам, попало не в ваши, а в другие руки? Но что сделано, то сделано — поговорим о том, что нам следует делать.

Если ваш супруг очень вам надоел, бросьте его, но знаете как? Вы оставляете там всё семейство, берете почтовых лошадей на Остров и приезжаете. куда? в Тригорское? вовсе нет; в Михайловское! Вот великолепный проект, который уже с четверть часа дразнит мое воображение. Вы представляете себе, как я был бы счастлив? Вы скажете: «А огласка, а скандал?» Чёрт возьми! Когда бросают мужа, это уже полный скандал, дальнейшее ничего не значит или значит очень мало. Согласитесь, что проект мой романтичен! Сходство характеров, ненависть к преградам, сильно развитый орган полета и пр. и пр.— Представляете себе удивление вашей тетушки? Последует разрыв. Вы будете видаться с вашей кузиной тайком, это хороший способ сделать дружбу менее пресной — а когда Керн умрет — вы будете свободны, как воздух. Ну, что вы на это скажете? Не говорил ли я вам, что способен дать вам совет смелый н внушительный!

Не распечатывайте прилагаемого письма, это нехорошо. Ваша тетушка рассердится.

Но полюбуйтесь, как с божьей помощью всё перемешалось: г-жа Осипова распечатывает письмо к вам, вы распечатываете письмо к ней, я распечатываю письмо Нетти — и все мы находим в них нечто для себя назидательное — поистине это восхитительно!

А. П. КЕРН.
8 декабря 1825 г. Из Тригорского в Ригу.

Никак не ожидал, чародейка, что вы вспомните обо мне, от всей души благодарю вас за это. Вас, именно вас посылает мне всякий раз судьба, дабы усладить мое уединение! Вы — ангел-утешитель, а я — неблагодарный, потому что смею еще роптать. Вы едете в Петербург, и мое изгнание тяготит меня более, чем когда-либо. Быть может, перемена, только что происшедшая, приблизит меня к вам, не смею на это надеяться. Не стоит верить надежде, она — лишь хорошенькая женщина, которая обращается с нами как со старым мужем. Что поделывает ваш муж, мой нежный гений? Знаете ли вы, что в его образе я представляю себе врагов Байрона, в том числе и его жену.

8 дек.
Снова берусь за перо, чтобы сказать вам, что я у ваших ног, что я по-прежнему люблю вас, что иногда вас ненавижу, что третьего дня говорил о вас гадости, что я целую ваши прелестные ручки и снова перецеловываю их, в ожидании лучшего, что больше сил моих нет, что вы божественны и т. д.

А. П. КЕРН.
1 сентября 1827 г. Из Тригорского в Петербург.

Анна Петровна, я Вам жалуюсь на Анну Николавну — она меня не целовала в глаза, как Вы изволили приказывать. Adieu, belle dame.
Весь ваш

Источник:
Что делаете вы с вашим кузеном
А. П. КЕРН. 25 июля 1825 г. Михайловское. Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы — легкомыслие или кокетство позволить мне это. Переписка ни к чему не ведет, я знаю; но у меня нет сил противиться желанию получить хоть словечко, …
http://www.liveinternet.ru/users/anna_mons/post265270475

Что делаете вы с вашим кузеном

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

НУ И КЕРН С НЕЙ! О двух промашках Пушкина

Еще в юности, когда все воспринимается на свежую голову, меня при чтенье Пушкина смутило одно его стихотворение – «Я помню чудное мгновенье». Хотя оно входило в золотой лирический запас и по определению требовало восхищения – меня совсем за душу не взяло. Другие, даже черновые, строки брали, а это, сколько я ни перечитывал туда-обратно – нет.

Впрочем, не мудрствуя лукаво, я тогда просто отметил про себя: ну почему-то не дошла до меня эта вещь, ставшая потом по вдохновенью Глинки выдающимся романсом, и не дошла. Но как-то уже позже я подверг ее стихийной экспертизе – и получил внезапный результат. А именно: это «Мгновенье» оказалось совершенным выродком из остальных стихов великого поэта, отмеченных той простотой, о которой, вероятно, сказал Пастернак:

Есть в опыте больших поэтов

Черты естественности той,

Что невозможно, их изведав,

Не кончить полной немотой.

И точно – Пушкин умел самые тонкие переживания выразить самым простым и внятным словом. «Я вас любил» – проще не скажешь, хоть умри! «Любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем» – при высоко щемящей интонации слова опять же самые простые. И так во всех стихах – до «Памятника» и «Пророка», где даже архаизмы не звучат витиевато и не ломают языка.

И только в «Чудном мгновенье» что ни строка, то выкрутасы в духе самых вычурных романтиков. Начать с того же «чудного мгновенья»: что это значит? Пушкин всегда искал ясности в эпитете: «я вас любил так искренне, так нежно» – это понятно с ходу всякому. «Кого любил я пламенной душой с таким тяжелым напряженьем» – довольно необыкновенно сказано, но снова до предела ясно! А это «чудное мгновенье» ни вообразить, ни изъяснить нельзя – страшно напоминает хлестаковское: «Мы удалимся под сень струй!»

«Гений чистой красоты» – какое-то опять же надувное многословие, не свойственное мастеру писать одним мазком, всегда очень конкретно и предметно. «Бурь порыв мятежный» – какие бури: на воде, земле или в душе? Когда «на холмах Грузии лежит ночная мгла» – эту мглу сразу видно; «буря мглою небо кроет» – все тоже на глазу. И даже «памятник нерукотворный» привязан к местности: он выше очевидного Александрийского столпа.

А тут натяжка на натяжке – и сам этот «гений чистой красоты», повторенный дважды, украден по-цыгански у Жуковского, чем тоже Пушкин сроду не грешил. То есть стихотворение какое-то особенное, безбожно пересахаренное – против манеры Пушкина скорей недосахарить, снять стружку с пафоса иронией и обойтись минимумом громких слов. Даже на смерть любимой он отзывается предельно скупо:

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой –

А с ними поцелуй свиданья.

Но жду его; он за тобой.

А в «Чудном мгновенье» нагоняет романтического сахару без меры:

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Здесь только одно пушкинское слово – «тихо». Но какая глушь? Какой мрак заточенья? Между знакомством в 1819 году с Анной Керн, кому посвящены стихи, и новой встречей с ней в 1825-м, когда они были написаны, Пушкин жил не так уж худо – не в пример хотя бы заточенному в действительную ссылку Баратынскому. С чего б тогда так прибавлять – опять же против своего обыкновения?

И на разгадку этого стихотворения меня навела известная фривольность его автора в письме другу детства Соболевскому от февраля 1828 года: «…пишешь мне о M-me Kern, которую с помощью божией я на днях ….». Это письмо есть во всех собраниях Пушкина, но якобы примерно та же фраза еще имелась и в его дневнике от июля 1825 года, времени рождения стихотворения. Но насчет второго я все же сомневаюсь – так как не вписывается в логику романа с Керн, весьма вообразимого из пушкинских писем к ней и мемуаров современников.

Красавица Анна Керн была племянницей хозяйки Тригорского Прасковьи Осиповой, доброй знакомой Пушкина и соседки по его имению Михайловское. В 17 лет Анну чуть не силком выдали за 52-летнего генерала Керна, от которого она скоро пошла вовсю гулять. В первую встречу с ней на балу в Петербурге Пушкин еще не посмел ее атаковать, но впрок запомнил. И через шесть лет по рассказам, в том числе Осиповой, о ее вольном нраве счел, что сделать эту прелестницу своим трофеем не составит страшного труда: она же еще и поклонница поэзии, а он тут первый!

И дальше его донжуанским помыслам фартит сама судьба: Керн приезжает к тетке в Тригорское – и тоже жаждет оживить знакомство с поэтическим кумиром. У них завязывается пылкий и вроде ни к чему не обязующий роман: он – свободен; и она, мать уже двоих детей – свободная от страха пересудов «вавилонская блудница», как Пушкин называет ее за глаза. Кажется, одна-другая страстная атака против ее чисто внешней крепости – и рука уж тянется к перу, перо к бумаге – для нанесения трофейной записи. Но тут его коса находит на ее никак не чаянный сердечный камень, и писать ему приходится совсем другое.

Как-то Пушкин привозит в Тригорское рукопись «Цыган», поэмы самых страстных откровений – и читает ее при свечах. Керн вспоминает: «я истаивала от наслаждения», – но затем, видать, и вынимает из-за пазухи, вместо искомых прелестей, тот камень. Возможно, это было в темной сени млеющего летним зноем сада, куда она позволила свести себя дрожащему от вожделения поэту. И там после всего, что уже светит ему смачной записью в тетрадке, делает достойную поэтической поклонницы заявку. Мол мой ларец уже готов тебе открыться – но при условии: ты должен написать мне – но не мадригал, а настоящие стихи.

Тут жаждущий немедленного удовлетворения поэт осыпает ее градом уверений, даже, может, выдает какой-нибудь экспромт – но она неумолима: хорошие стихи – сначала, а без них, значит, не будет ничего. И ему остается лишь не солоно хлебавши отступить под сень конфузно полыхающих в его рабочем кабинете свеч. Но так как весь этот роман – одна игра и жертвы требует не Аполлон, а прихоть бальной дамы, – честных стихов в его душе не наскребается никак. Весьма щепетильный в них творец кривить ими не хочет нипочем; но он еще – и страстный игрок, готовый для выигрыша чуть не все на свете!

И его страсть вкусить, можно сказать, уже добытый плод ставит перед ним нелегкий выбор. Остаться честным слугой лиры, но при этом пораженцем естества – или все же заветной лире изменить?

Что выше – лира или естество? И что за лира – если не стоит на естестве? Да только тут и естество-то не до самого конца прямое: речь не о чисто плотской страсти, для чего поэту-феодалу хватало свежих, не рожавших сенных девок и чему он тоже не стеснялся посвящать стихи:

…Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий…

А речь о подогретой светским тщеславием жажде не столько самой плоти – сколько победы над ее хозяйкой-барыней, поставившей ему такую запятую.

И я прямо увидел нашего великого поэта, как живого, при свечах, кадящих нечестивой страсти – и не находящего оттуда выхода. И тут бес ему в помощь – он и создает на скорую, как бы отнятую от сердца руку эти лукавые стихи. Мол ну и Керн с ней, захотела – получи! Из сохранившегося, как вещдок, черновика видно, как он старается найти такое мадригальное определение, чтобы и ей польстить, и душой не сильно покривить. И не найдя такого, с облегчением крадет кудрявую строку у патриарха романтической цыганщины Жуковского. Напускает дыму в остальные строки – и мчит в Тригорское заполучить ценой внесенной жертвы вдохновивший на нее ларец.

Но натыкается на первую свою в этой истории промашку. В утро жертвоприношения Керн ему то ли с наигранной, то ли с взаправдашней печалью объявляет, что тетушка велит ей ехать в Ригу к мужу. Возможно, та, сыгравши тут невольную роль сводни, впрямь спохватилась и решила увезти племянницу подальше от греха. И при этой вести об отъезде – и, стало быть, напрасно изнасилованной лире – происходит эпизод, который потом сама Керн описала так:

«На другой день я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою – Анной Николаевной Вульф. Он пришел утром и принес мне экземпляр II главы «Онегина», в неразрезанных листках, между которыми я нашла лист со стихами «Я помню чудное мгновенье…» Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я опять; что у него мелькнуло тогда в голове – не знаю».

Но это – версия одной из самых ловких светских львиц своего времени, сумевшей наловить в свои сети немало самого блестящего тогдашнего народа. Поэтому едва ли стоит верить ей сполна: видимо, эпизод имел место – но несколько иное объяснение.

Когда дожатый до стихопадения поэт уже раскатал губу схватить за его грешный труд награду, она ему сказала: так и так, клянусь, мечтала заплатить по векселям, но сорвалось не по моей вине, прости! Тут, видно, он и вырвал у нее в сердцах листок, запечатлевший его унизительный просчет. Но она вцепилась – и тогда он, патриот фортуны и игры, махнул в тех же сердцах рукой: а, забирай! Пускай как вышло, так и будет!

Потом она передала эти стихи Дельвигу, с которым была в теплой дружбе, и он напечатал их в альманахе «Северные цветы». А Пушкин следом отыгрался на ее кузине Анне Вульф, наивной и влюбленной в него по уши дурнушке, к которой не питал и тени страсти. Зачем он это сделал? – изумляются его биографы. Ну, Керн – достойная хоть противница, а тут связался черт с младенцем, принес глупое созданье в жертву не пойми чему!

Но, думаю, принес он ее в жертву тому, чему готов был жертвовать всем в жизни – его творчеству. Относясь к нему крайне трепетно, к жизни он относился как к топливу для литературного труда, в которое шло буквально все. Он сделал жизнь источником своих сюжетов и писал все личной или чужой кровью – с чего и пробирает так в «Онегине» письмо Татьяны. «Скупой рыцарь» написан им на личной шкуре бедности при прижимистом отце; «Русалка» – на шкуре крепостной, которую он обрюхатил и услал из Михайловского куда подальше через его друга Вяземского.

В этот же ряд входит и его последняя дуэль. Как ярый острослов он мог убить Дантеса одной эпиграммой, но вместо того решил пощупать лично холод смерти – как самый пиковый по ощущениям сюжет; а эпиграмма не дает сюжета.

Но тут другой вопрос: почему творчество казалось ему больше и важней всего? На этот счет он не оставил ни одной строки, словно считая и так ясным, что Аполлон, который требует священной жертвы – первый бог и служба ему искупает все. С чем безотчетно соглашаемся и мы – ставя Пушкина если не выше всех столпов Отечества, то на особый пьедестал, называя его «наше все», как больше никого не называем. Но почему? Я не рискую здесь штурмовать этот вопрос, гораздо больший, чем загадка одного стихотворения. Но скрытая в нем суть и влечет, очевидно, к бесконечному перемыванию стихов и косточек великого поэта…

Но, возвращаясь к первой Анне – азартная охота расквитаться с ней оставила его не сразу. До нас дошли семь его писем к ней, где он по всей науке, как его любимый Петр ковал отмщенье шведам после поражения под Нарвой, кует свою победу. Рассыпается во вроде беспорядочной, но на самом деле четко нацеленной на сердце дамы болтовне, блистая самым обольстительным для женских ушек остроумием. Их переписка длится пару месяцев – после чего, истратив весь гончий запал, он наконец к ней остывает.

Но не она! В ее ушах звучит, как райский звон, тот вдохновенный вздор, который окончательно сносит ей сердце, лишь только смолкает. И когда Пушкин с ней уже душевно попрощался, ее обуревает нестерпимое желание опять его услышать – и в 1828 году в Петербурге она является к нему на тайное свиданье.

Явленье непогашенного векселя, положенного под душевное сукно, вновь будит в нем охотничий азарт – но и только. Он снова что-то шепчет ей на ушко – но уже без прежней страсти; а она млеет от самого лепета его уже холодных, но возбуждающих своим классическим гранитом губ. И от души вручает ему свой ларец – который он приемлет с мстительным, за опоздание яичка ко христову дню, бездушием. Записывает наконец в письме дружку фривольную строку, ради которой собственно и был весь звон, и удаляет более не интересное ему виденье из сердца навсегда. И Керн с ней!

И совершает этим свой второй просчет: за ее внешним видом, обидой за отжатое стихотворение и слишком долго жданную оплату за него он не узрел во глубине ее руд затаенной сути. А ее дальнейшая судьба просто изумительна – как сказочный роман, ломающий все светские и литературные стереотипы.

Вскружив, как уже сказано, огромное число голов, перенеся вслед за пинком от Пушкина жуткую дрязгу с мужем, хотевшим сдать ее в аренду молодому родичу, потеряв по милости отца имение, дававшее ей с ее детьми единственный доход, она впадает в тяжкую нужду. Еще на ней – печать великой блудницы; в общем полный светский крах.

Но все это не мешает ей в ее 36 лет русским подобием Манон Леско влюбить в себя 16-летнего кадета, своего троюродного брата Сашу Маркова-Виноградского. Они вступают в недозволенную связь и удаляются уже не под сень струй, а в глухую украинскую деревушку. Можно сперва подумать, что это просто тяга избалованной матроны на молоденькое – но ничего подобного! Вскоре у них родится сынок Сашенька; юный отец вынужден в итоге оставить военную службу, а его возлюбленная совершает еще более самоотверженный шаг.

В 1841 году умирает ее муж-генерал, и ей как вдове кладут генеральскую пенсию, позволяющую жить безбедно в Петербурге со своим мальчиком-мужем, хоть и невенчанным. Но она выбирает другой, праведный путь: официально с ним венчается – лишая себя этим, по тогдашнему закону, вдовьей пенсии. Пытается вдали от света зарабатывать переводами с французского, а ее муж впрягается в поиск работы – и находит ее лишь в 1855 году. А до того им приходится порой буквально голодать, из-за чего она однажды продает все письма Пушкина по 5 рублей за штуку.

Но рухнув с бальных блудней в праведную нищету, они, со слов свидетелей, не знают горя! В их семье до старости царит свет и любовь – и умерли супруги-выродки, сделавшие свою сказку былью, хоть и не в один день, но в один 1879 год.

К Пушкину Керн до самой ее смерти сохранила самое благое, несмотря на его оплеуху, отношение. Можно представить, что кипело на душе светской дамы, жестоко униженной и оскорбленной поэтом в глазах вечности! Его-то душа в заветной лире и интимных письмах его прах переживет и тленья убежит – а ее срам? Но, может, как раз оскорбление от классика, не разглядевшего ее души за слишком вольным внешним обликом, и вызвало ее великое преображение. И в своих мемуарах она не позволила себе ни упрека в его адрес – хотя он и посмертно ухитрился насолить ей тем же, словно отмеченным каким-то роковым клеймом стихотворением.

И тут уже пострадала ее дочь Екатерина, в которую угораздило влюбиться еще гению, уже на музыкальной ниве – Глинке. Не в пример его кумиру Пушкину он был по женской части тюфяком, женился сдуру на далекой от всех муз девице Ивановой, которую затем возненавидел за несовпаденье душ. Та же в ответ приделала ему уже не виртуальные, как жена Пушкина, а настоящие рога. Он с ней разводился-разводился – но все всуе: ее ушлый любовник подкупил синод, чтобы не давал развода ее увальню.

А душу его смолоду влекло в тот лирный круг, где обращались Дельвиг, Пушкин, ну и Керн. Дочка той, когда еще пешком под стол ходила, сдружилась с милым дядей за роялем, пленявшим своим светлым голосом застольцев. И он еще в конце 1820-х пообещал маме-Керн положить на музыку ее «Мгновенье» – но обещанья не сдержал и даже потерял врученный ей ему автограф Пушкина.

И вот в 1839 году он вновь встречается с Екатериной, уже высокообразованной, духовной барышней. При обедневшей матери она после окончания Смольного института осталась там преподавать, то есть пошла путем необычайного для светских барышень труда. Глинка в ней видит, его словами, «контрапункт» с его дурной женой – и еще образ, повторяющий воспетый Пушкиным в «Чудном мгновенье». И все это, и стихи, воспринятые им за чистую монету – родит в нем его «бурь порыв мятежный».

Кто-то спросил Чайковского: «Почему вы, гений музыки, не пишете романсы на стихи гения Пушкина?» Ответ был: «Там до того все сказано в словах, что мне добавить нечего. Поэтому пишу романсы на стихи поэтов послабей».

Видимо, то же можно отнести и к Глинке: самые великие свои романсы как «Сомнение», «Уснули голубые» он написал на стихи невеликого поэта Нестора Кукольника. И лишь один из них – на невеликие стихи великого поэта, в которых как раз был зазор, позволивший влить в них музыкальную недостающую. Глинка в пылу его мечты создал на каждую строфу свою мелодию, чего не встречалось ни до того, ни после – и плод всех этих вызванных великой тенью Пушкина скрещений посвятил уже не маме-Керн, а ее дочери. В ответ на что та потеряла совсем голову, дав ему не только ее обрюхатить, но и склонить затем к «освобождению» от вышедшего боком плода.

Их отношения, в которых первый русский композитор проявил фантастически бесчеловечные сомнения, тянулись целых 10 лет. Он то ей предлагает бежать с ним за границу и венчаться там, то не предлагает; то мчит вдогон за ней, когда она уезжает в дальнее имение, то поворачивает с полдороги. При этом слезно жалится на «обстоятельства» – но дело, кажется, совсем не в них.

Видно, заложенная Пушкиным в это «Мгновенье» фальшь как-то в конце концов аукнулась в чистосердечном Глинке, влюбившемся в фантом. И когда наконец жена дала ему развод, он вместо того, чтобы соединиться с измочаленной им донельзя возлюбленной, смывается один в Европу. Остаток жизни колесит по ней, уйдя целиком от обманувших его, не без помощи его кумира, жизненных грез к сугубо музыкальным. Заезжает и в Петербург – но сторонится в ужасе той, которой сломал жизнь, и от любовных музыкальных тем сбегает целиком в эпические.

Но и ему вышедшая из «вавилонской блудницы» в праведницы Керн все простила – возможно, за его чистейшей музыки романс на стихи, в какой-то мере ставшие ее судьбой. Во всяком случае ни одного упрека и в адрес Глинки, подлинно злого гения ее семьи, она нигде не проронила.

Вот сколько всего натворило это написанное по случаю стихотворение! И вот, знать, почему еще более случайное прошение о лошадях на станции Пушкин переписывал пять раз для пущей точности: он имел и сознавал в себе жестокий дар писать не то чтобы стихи и прозу, а саму судьбу.

Источник:
Что делаете вы с вашим кузеном
Воздать автору за его труд в любом угодном Вам размере можно или через карту Сбербанка: 639002389032172660 НУ И КЕРН С НЕЙ! О двух промашках Пушкина Еще в юности, когда все
http://www.roslyakov.ru/cntnt/verhneemen/licha.html

Что делаете вы с вашим кузеном

Часто в жизни гении куда как далеки от забронзовевшего облика, нарисованного восторженными биографами и почитателями.

На расстоянии гений все дальше уходит от злодейства, если бы не одно «но». например, не оставляй он после себя писем и дневников.

Побывав однажды в Михайловском, я был увлечен образом одной из пассий Александра Сергеевича, а именно Анной Керн. Надо сказать, для своего времени эта девушка была прогрессивнее в вопросах взаимоотношения полов многих наших современниц. Главной ее особенностью была страстность. Любила она, надо сказать, это дело, да, похоже, и умела. И все вопреки тому, что в 17 лет была выдана замуж за престарелого генерал-солдафона, от которого ее тошнило. Непреодолимую сексуальную привлекательность Анны сразу ощутил и Пушкин, когда увидев ее впервые в 1819 году на одном из вечеров в тогдашней столице. Он сразу возжелал ею обладать и бросился подбивать клинья, впрочем, как и все молодые люди вокруг с бьющим через край запасом гормонов.

Следующая встреча состоялась лишь в 25 году в Михайловском, где за месяц совместных прогулок поэт окончательно потерял голову и решительно бросился на штурм желанного бастиона, однако, увы, опять без всякого успеха, что нельзя сказать о его кузене и ближайшем друге Алексее Вульфе. Прелестница воспылала страстью к молодому «Онегину», что не удивительно, он и в самом деле был чертовски привлекателен.

И очень презамечательно, что Керн сразу не дала Александру Сергеевичу, иначе бы мы не имели сейчас прекрасных строк: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты. «, как, впрочем, и романса на музыку Глинки, с которым Анна Петровна в последствии также сблизилась.

Поэт получил свое лишь в 28 году, когда он присоединился в Петербурге к компании Вульфа, в составе его кузины Лизы Полторацкой, жены Дельвига Софьи и, собственно, Анны Керн, давно сбежавшей от опостылевшего мужа. Она по-прежнему была во власти настоящего мачо Вульфа, при этом поглядывая сквозь пальцы на его интимные упражнения с женой Дельвига, а также на то, что он «не платонически» развращает свою двоюродную сестру Лизу.

В таком гареме пылкий поэт и остроумный собеседник был как нельзя кстати. И хотя Анна, по-видимому, так и не воспылала настоящей страстью к гению, она просто не могла ему не дать, раз уже переспала почти со всеми его лицейскими приятелями и родственниками (папаша Пушкина тоже волочился за искусительницей — результат неизвестен). Возможно, она уступила просьбам Алексея Вульфа, который болел за друга. Но скорее она сделала это из женского тщеславия, чтобы потом иметь право на вопрос: «С кем имею дело, сударыня?» — отвечать: «Я Анна Керн. Между прочим, с самим Пушкиным того-с». «Ах, боже ты мой! Самому Пушкину? Ах боже мой! Чем-с служить по такому поводу можем-с?»

Итак, поэт восемь лет добивался женщины, страдал, написал массу прекрасных произведений, вдохновленных объектом эротических мечтаний, оставил пачку страстных писем и автобиографических подробностей, так необходимых последующим биографам. Наконец он ее добился — и что? Несколько дней спустя он холодно пишет Соболевскому: «. Ты ничего не пишешь мне о 2100р., мною одолженных, а пишешь мне о m-m Керн, которую я с божьей помощью на днях в..б».

Дальше он повел себя еще менее галантно, по сути, с одной из самых замечательных женщин своего времени. В 35 году, когда она сильно нуждалась и пробовала подрабатывать переводами, она обратилась по старой памяти к поэту, чтобы он свел ее с издателями. Пушкин даже не удостоил ее ответа, написав жене: «Ты мне прислала записку от m-m Керн, дура вздумала переводить Занда и просит, чтобы я сосводничал ее со Смердиным. Черт их побери обоих!»

Не помнил поэт уже «чудного мгновения», когда «с божьей помощью». А зря! Анна все же нашла свое счастье, выйдя замуж в сорок лет за своего кузена Маркова-Виноградского, который был младше ее вдвое. Они жили душа в душу до 79 года и умерли почти в один день, при этом чтя в семье великого поэта и даже назвав в его честь сына.

Источник:
Что делаете вы с вашим кузеном
Женщины Пушкина, замечательные женщины 19 века
http://interda.net/kak-aleksandr-sergeevich-s-bozhei-pomoshchiu-annu-kern

COMMENTS